Барабаны, барабаны! Грохот слева, грохот справа…

01.07.2005  :: АрхивАрхив статей Автор: Andrey Kugaevskiy

Рассказ о фестивале «Разрешённые барабанщики». Новосибирская Филармония, 23-25 марта 2004

Сказать, что я заинтересовался, увидев в метро афишы, гласящие о грядущем фестивале под названием «Разрешённые барабанщики», значит, не сказать практически ничего о степени моей, гхм, возбуждённости. Я всегда питал слабость к перкуссионным инструментам, и международный статус фестиваля только подстегивал моё любопытство. Несмотря на тот факт, что ни одно имя не было мне знакомо, и невзирая на то, что набор заявленных перкуссионных инструментов с моей точки зрения больше подходил для какого-нибудь new age-феста, я твёрдо решил посетить это мероприятие — как известно, лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал.

Придя в кассу за билетами в самый последний момент, оказалось, что из демократичных в плане стоимости (читай: тех, что дешевле 500 рублей) были лишь т.н. «входные» билеты. Мысль о том, что мне, возможно, придётся все три дня слушать двухчасовые выступления в положении «смирно!», честно говоря, меня не улыбала, но кассир меня немного успокоила, сказав, что самые дорогие билеты почти не проданы (да и остальных ушло меньше, чем ожидалось), поэтому сесть мне наверняка удастся. Так, в принципе, и оказалось: все три дня я сидел, мягко скажем, не на самых плохих местах, и это несмотря на то, что во второй день в зале было уже тесновато, а третий день помещение было забито полностью, и в нём не то что слушателю сесть — мышке хрюкнуть было негде.

Фестиваль открывало выступление маримбиста Небойши Йована Живковича. Пересказывать биографическую информацию с сайта Новосибирской Государственной Филармонии я не буду, отмечу только, что сам Живкович является не просто исполнителем (и не только на маримбе), но и композитором. Все представленные на фестивале произведения были написаны им самим, а в их исполнении ему ассистировали хорошо известный у нас хоровый ансамбль «Маркелловы Голоса» и ансамбль исполнителей на ударных инструментах под управлением заслуженного артиста РФ Владимира Сурначёва (Новосибирск). Конечно, хотелось бы сократить это длинное наименование до чего-нибудь более лаконичного, скажем, АИНУИПУЗАРФВС(Н), но воздействие столь страшных акронимов на человеческую психику ещё не изучено, поэтому во избежание разжижения читательских мозгов я просто буду называть этот коллектив ансамблем В.Сурначёва, окей?

После торжественной презентации пятиоктавной маримбы (которая в России до этого имелась только в Москве и Питере), свет погас, со стороны сцены раздался громкий вопль и на глаза публики медленно выбрались немного неуклюже передвигающиеся ноги, освещённые снизу до пояса. Их передвижения стеснял зажатый между ними джембо, по которому в слегка запутанном ритме неустанно наносились быстрые удары материализующимися из пучины мрака ладонями. Признаюсь, во время этого перфоманса был момент, когда я подумал, что ещё немного и неподготовленная к таким, э-э-э, не совсем академическим (точнее, не совсем традиционным для сурьёзного академического искусства) вещам аудитория просто сломается и трусливо покинет зал (справедливости ради надо сказать, что все три дня фестиваля отличались слегка нетрадиционными началами). Однако, я недооценил стойкость публики, и спустя несколько минут эта композиция (имеющая название «Богам ритма») закончилась, зажёгся свет и перед нами во всей красе предстал весь Небойша Йован Живкович — харизматичный молодой мужчина, моментально завоевавший расположение публики своей улыбкой, добрыми шутками и, конечно же, виртуозной игрой на всём, что попадало в радиус его конечностей (хотя, в первую очередь, конечно, стоит отметить то, как он работал с с малым барабаном и, конечно же, с маримбой).

У меня, честно говоря, всегда было впечатление, что инструменты типа маримбы являются неотъемлемой частью нью-эйджа, а следовательно, я никогда не воспринимал их всерьёз. Выступление Живковича на корню разрушило моё заблуждение. В руках Небойши маримба звучала настолько эмоционально, ярко, разнообразно и захватывающе, насколько вообще может звучать музыкальный инструмент в умелой хватке. Динамика и проникновенная эмоциональность исполнения поражали — виртуозно-задорное тремоло сменялось небыстрыми грустно-таинственными темами буквально «на лету», причём композиция всегда лилась свободно, я не помню, чтобы я хоть раз поймал себя на мысли, что «что-то не так» (кстати, это касается и техники исполнения). Гарцующая «Песнь любви» в заоблачных высотах гаммы, тяжёлая свинцовая поступь «Мёртвых скрипок» — всё это прозвучало в тот вечер и всё это было совершенно неповторимо. Единственное, с чем я могу провести хоть какие-то аналогии, так это с композицией «Icefall» Нобуказы Такемуры — маримба нередко звучала так же легко и воздушно, но несоизмеримо раскованнее, богаче, без замыканий в присущей Такемуре последовательной квадратной структуре.

Однако, не стоит думать, что Небойша весь вечер терроризировал публику одной только маримбой — четвёртая композиция была исполнена исключительно на малом («рабочем») барабане. И как она была исполнена… мама родная, у меня нет слов — я просто сидел и гадил, как хорёк, увидевший запуск баллистической ракеты! Всего лишь за несколько минут Живкович с помощью двух палочек извлёк из одного-единственного барабана столько звуков, сколько большинство барабанщиков не извлекали из целой барабанной установки за всю свою жизнь. Этому сокрушительному, соковыжимательному соноризму, граничащему с нойзом, возможно, позавидовал бы сам Пендерецкий, настолько это было впечатляюще. Как бы то ни было, боюсь, что никаких новых звуков со стороны малого барабана я в своей жизни уже не услышу, хе-х.

Это может показаться забавным, но именно в этот день мне стало понятно, зачем двухчасовую программу обычно разбивают на два отделения. Идя на этот концерт, я самонадеянно собирался проглотить всё за раз, без каких-либо пауз. Однако, ближе к концу первого отделения моя оптимистичная наглость начала давать сбои, обещая никогда себя так больше не вести, и к тому времени, как Небойша с двумя перкуссионистами из ансамбля Сурначёва принялись за последнюю композицию перед антрактом, мне пришходилось прикладывать массу усилий хотя бы для того, чтобы фокусировать свой взгляд на сцене, не говоря уже о прослушивании самой музыки. А слушать, мягко говоря, было что — вытащив на середину сцены огромнейший барабанище и поставив рядом несколько мелких перкуссионных инструментов преимущественно звеняще-бряцающего характера (правда, не обошлось и без парочки джембообразных устройств), Живкович и Сурначёв со своим ассистентом выдали ТАКОЙ мозгодробительный грохот, что мою крышу просто выдуло из пазов и носило по залу в течение всей композиции. До этого подобное ощущение во время прослушивания музыки я испытывал всего три раза в жизни, и все три раза я хотя бы осознавал, что происходит, и вовремя нажимал на кнопку «стоп», но тут, без этой волшебной кнопки под рукой, я просто потерялся и пришёл в себя лишь тогда, когда объявили антракт. Народ дружно рванул по сортирам проветривать головы — кхе, не представляю, каково было им, если даже меня так сильно колбасило.

После того, как этот перкуссионный армагеддон закончился, я нашёл в себе силы только на то, чтобы соскрести свою тушку с кресла и слегка размять отсиженные ягодицепсы, готовясь ко второму отделению. В голове у меня крутилось только две мысли: первая (что услышанное было похоже разве что на парочку альбомов Ruins, сжатую до десяти минут) и вторая (что если второе отделение начнётся хоть чем-то похожим на то, чем кончилось первое, то ещё как минимум один пациент местной психиатрической больнице обеспечен). Так вот, делюсь опытом: если вы думаете, что, например, сходить в туалет, когда очень хочется, есть истинное счастье, то вы не представляете себе, какой это кайф — услышать спокойную и даже расслабляющую композицию после того сверхгрохота, что шумел полчаса назад (подсказка: это как сидеть час на раскалённой плите, а потом неторопливо сунуть свою пятую точку в слегка тёплую воду). Впрочем, после этого мне, наверное, и The Gerogerigegege показались бы относительно спокойными, так что ручаться за медитативность и меланхоличность первой вещи второго отделения я, пожалуй, не стану.

Живкович сбавил интенсивность и экстремальность выступления на протяжении следующих двух композиций, дав слушателям хоть немного расслабиться, и я было подумал, что всё закончится мило и пушисто, но, к счастью, ошибся. Всё это были цветочки. Ягодкой вечера стала заключительная монументальная композиция «Сломанные души» (на этом переводе оригинального названия вещи настоял сам Небойша, более чем знакомый с русским языком), исполненная, конечно же, самим Живковичем, тремя перкуссионистами из ансамбля В. Сурначёва и хоровым ансамблем «Маркелловы Голоса». В ней были задействованы и маримба, и огромнейший барабанище, и куча барабанов и прочих перкуссионных инструментов поменьше, и, наконец, хор.

Описать впечатления, оставшиеся у меня от этого перфоманса, очень сложно. В принципе, глядя на состав инструментов, modus operandi всей этой махины становится вполне ясным: за ритм отвечает собственно перкуссия, маримба занимается мелодической и гармонической линиями, а хор встаёт время от времени в кульминационные моменты и поёт, что называется, во всю глотку. Однако, никакая фантазия не в силах достичь того же эффекта, которого добились в тот вечер Живкович и компания.

Партия хора не была привязана к чему-то конкретному, она состояла из пропевания гласных, что придавало звучащему оттенок некоего мифологического, всеобщего, знакомого до мозга костей и в то же время непонятного языка, эдакого гласа индоевропейской цивилизации. В сочетании с мощнейшей ритм-секцией, заставляющей дрожать все клетки слушательского тела своим почти милитаристичным напором, и с мечущимся туда-сюда одиноким голосом маримбы всё это производило просто сверхфантастическое, ни с чем не сравнимое впечатление, вызывающее массу разнообразных аллюзий. Когда хор встал во второй раз (просто встал, готовясь к пению), достаточно было самого факта вставания хора («сейчас грянут!»), чтобы мурашки галопом побежали по всей коже. Мне, честно говоря, в этот момент даже стало страшно — я чувствал себя стоящим на берегу океана одиноким человечком, на которого идёт поднимающаяся до самого неба гиганская приливная волна, цунами, шириной во весь горизонт. Это был ТАКОЙ глас всей индоевропейской и человеческой культуры, в котором жалкие писки всяческих околоиндустриальных типа-фолковых коллективчиков, не стоящих даже упоминания здесь, тонули как чугунный утюг в Тихом океане.

Слушатели были просто раздавлены звучащим, размазывая по ошарашенным лицам слюни, слёзы и сопли, и поверьте, я не был исключением. Стук катящихся по полу челюстей вносил приятный шумок в царящий грохот, в то время как происходящее быстро захватило весь зал, и если всё то, что звучало ранее, звучало ТАМ, на сцене, то «Сломанные души» звучали уже ЗДЕСЬ, а если быть точнее, то ВЕЗДЕ, потому как весь мир слушателей сузился (расширился?) до рамок Большого зала филармонии. Пока звучала эта композиция, для тех, кто был внутри, не существовало ничего, кроме неё.

Лишь в глубине моего подсознания изредка мелькали имена — Einstuerzende Neubauten, Laibach, но все они были такими маленькими и далёкими, что им понадобилось бы слиться воедино в лучшей своей форме и тысячекратно усилить свой голос, чтобы заставить меня прислушаться и провести хоть какие-то музыкальные параллели, какими бы отдалёнными, несуразными и жалкими они мне ни казались. Случаи, когда музыка пробирала меня ТАК, я могу перечислить на пальцах одной руки. Не знаю, сколько длилась эта последняя композиция, но когда она закончилась, зрители дружно встали и аплодировали, по моим прикидкам, примерно столько же. Такой продолжительной и шумной овации я не видел, и поверьте, Небойша и его коллеги честно заслужили каждый хлопок и каждое «браво!». Это было выступление из разряда тех, что не забываются никогда.

После того, как всё закончилось и публика постепенно начала приходить в себя, выражением лиц напоминая мне изумлённого дауна из анекдота про море («фто это было?!»), я решил размять запасные мозги, забраться на сцену и задать Живковичу парочку вопросов. Меня интересовало, каким композиционным принципом он руководствовался при сочинении, последних вещей первого и второго отделения (тех самых, которые произвели на меня самое сильное впечатление). В частности, учитывая ритмическую сложность и неординарность композиции для трёх перкуссионистов, мне было любопытно, использовались ли для создания этой (а также самой последней) композиции какие-то определённые алгоритмы или сериальная техника. Небойша удивлённо посмотрел на меня, сказал, что ничего такого он не применял, вся музыка пишется им, что называется, от души (при этом он показал на своё сердце, словно проведя черту между музыкой от души и музыкой от разума), и, в свою очередь, спросил меня, не композитор ли я. Да-а, видимо, не каждый день к нему подходят люди в чёрном и спрашивают, как он относится к Штокхаузену…

Объяснив Небойше, что я не композитор, а интересующийся, я задал следующий вопрос: почему почти для каждой композиции он использовал разные малетты, к тому же отличающиеся цветом? Как я и думал, цвет малетт, конечно же, играл при выборе первую роль — с конца. На самом деле все малетты были изготовлены из разного материала и с разной плотностью головок, поэтому издаваемый с помощью них звук получался разный, от нежного и прозрачного до глухого и гудящего. Это, конечно, в лучшую сторону повлияло на богатство сонорной палитры. Поинтересовавшись, есть ли у Небойши какие-либо записи, выходившие на CD, я узнал, что у него было около шести дисков, однако, Живкович категорически заявил, что они не идут ни в какое сравнение с живыми выступлениями и что его лучше всего слушать именно живьём. После полуторачасового представления, завязавшего мои уши в морской узел, я не мог не согласиться с этим замечательным композитором и музыкантом. Поблагодарив Небойшу, я попросил его как-нибудь приехать к нам ещё раз, и в приподнятом настроении побрёл домой пешком, купаясь в падающих гроздях тёплого снега.

Признаюсь, после этого остальные дни фестиваля были для меня в какой-то мере просто «расслабоном». Это не значит, что они были менее интересными — скорее, более традиционными. Наверное, это к лучшему, потому что моя и без того потрёпанная крыша могла пуститься в свободное плавание, если следующие два дня были бы такими же ударными. Тем не менее, о них более чем стоит рассказать, поэтому продолжим.

Второй день фестиваля был посвящён Биллу Моленхофу и его группе Between Two Worlds. Народу в этот день было заметно больше — видимо, выжившие после первого дня фестиваля слушатели не преминули поделиться своими впечатлениями со приятелями и знакомыми, завербовав интересующихся. Не отстал от них и я, придя на второй день с Андреем Аксановым (на форуме deluge он скрывается под ником Arson), которого я заинтересовал своим восторженным слюнобрызжущим рассказом о предыдущем дне. Благодаря ему наша наглость удвоилась (если не утроилась), и если в первый день я сидел в середине зала, то в этот раз мы нахально уселись поближе к сцене (ряд на шестой), всем своим видом показывая, что мы должны сидеть именно тут. К счастью, сгонять нас никто не думал, и к тому времени, как мы перестали озираться по сторонам и повернулись к сцене, концерт начался.

А лучше, наверное, было бы поозираться ещё немного — когда раздались первые странные звуки, на сцене ровным счётом никого не было и зрители около минуты делали финты ушами, пытаясь понять, откуда идёт звук. Повертев по сторонам головой, оказалось, что источники странных звуков находились сзади и постепенно двигались вперёд — это группа Between Two Worlds в полном составе спускалась с последних рядов ко сцене, гремя и попукивая яркими пластиковыми, э-э-э, штуками. Допукав до сцены и попутно исполнив некое подобие шаманского танца, группа, не снимая улыбок с лиц, поздоровалась и объяснила слушателям, что это была композиция под названием «Приветствие Новосибирску», после чего взялась за более традиционные инструменты — барабаны, ксилофоны, скрипки, клавиши и прочие устройства. Публика, вытаращившая было свои глаза, втаращила их обратно и дружно захлопала. «Gwar’а на вас нет», злорадно подумал я и вновь обратил свой взор к сцене.

На сцене игрался инструментальный фьюжн, местами напоминающий Ozric Tentacles своей лёгкостью и мечтательными мелодиями, а местами впечатляющий небольшими преимущественно перкуссионными импровизациями. Я, признаюсь, не фанат подобной музыки (более того, я с ней почти не знаком), если не считать Озриков, но мне происходящее весьма понравилось — музыканты, не выпячивая дешёвой техничности и обходясь без нарочитой сложности музыкальных пассажей, играли увлечённо, слаженно и с душой, и невозможно было не признать того, что эти люди знают и любят своё дело. Признаюсь, я начинал скучать, когда дело принимало более блюзовые обороты, но публике происходящее нравилось, и, надо сказать, не без основания — все члены группы столь душевно и аккуратно ласкали свои инструменты, что моя голова проводила большую часть своего времени, ободрительно покачиваясь туда-сюда (давайте обойдёмся без поиска подтекста, ага?). Всё было как по нотам: драйвовая ритм-секция, составляющая костяк музыки, перекликающиеся солирующие партии скрипки и ксилофона, плюс клавишник-перкуссионист, окружённый с одной стороны синтезатором, и с нескольких других сторон разными перкуссионными и околотогошными инструментами типа экзотических барабанов, мелких тарелочек и всяческих финтифлюшечных брюликов.

Сам Билл Моленхоф проводил бОльшую часть времени за ксилофоном и, если мне не изменяет память, маримбой, постоянно смеша слушателей своими шутками в перерыве между вещами. Я уже было успокоился, решив, что сегодняшняя программа будет представлять собой эдакий день прог-блюза, как тут же «Between Two Worlds» подтвердили своё название, заиграв народную песню в собственной обработке — вот вам и два мира, прошлый и современный. На этом экскурсы в прошлое и не думали заканчиваться — зазвучала «В расцветающем бутоне» Телониуса Монка, за которой следовал ещё один «народный блюз». Не успел я отойти от удивления, как первое отделение закончилось и публика, как обычно это делается в антрактах, рванула разминать ягодицепсы.

Мы с другом тоже не отказались бы от подобного, но прищемили задницы — любителей типа нас сесть поближе по входным билетам было чуть ли не больше тех, у кого были обычные билеты, поэтому сдавать наши выгодные позиции на шестом ряду нам совсем не хотелось. Мы с важным видом огляделись по сторонам в надежде найти знакомые лица, и молча констатируя отсутствие таковых, развернулись обратно друг к другу, принявшись с не менее важным видом обсуждать происходящее. Андрею первая половина очень понравилась и он спросил меня, как оно мне по сравнению с предыдущим днём, который он пропустил. Я честно ответил, что при всей сегодняшней крутости вчера всё было на порядок круче, и сделал это чуть громче, чем надо, вызвав завистливые взгляды сидящих неподалёку граждан. Ха-ха, один-ноль в мою пользу! Гхм…

Немного прикинув, я сообщил своему товарищу, что сегодня людей куда больше, чем вчера, и что по моим предположениям завтра народу будет ещё больше. Андрей — простая русская душа, что с него взять — сразу же предложил придти пораньше и во что бы то ни стало прорываться в самые первые ряды, говоря всем «входникам», что мы купили билеты именно на эти места. Это был коварный, наглый, безжалостный и бесчеловечный план, поэтому, сами понимаете, я тотчас же согласился. Мы было принялись за обсуждение деталей, но началось второе отделение и мы переключились на сцену.

Вторая часть выступления отличалась от первой весьма незначительно — собственно народных вещей не было, зато прозвучала «Жить в облаках» ?.С. Баха (не знаю, сам ли Иоганн Себастьяныч дал название этой композиции, или же это была самодеятельность товарища Моленхофа). Бах в обработке трёх перкуссионистов и двух струнников, конечно, произвёл на меня сильное впечатление — пожалуй, эта вещь мне понравилась больше всего из всех прозвучавших композиций. Но самый ударный (в прямом и переносном смысле) момент был припасён на самый конец выступления.

Этот момент случился как раз в тот момент, когда я подумал, что выступление, собственно, близится к концу, а кульминационного момента (гхм… надо потребовать с производителей клея «Момент» деньги за спонтанную рекламу) не было и как-то, честно говоря, не предвидится — до того всё шло гладко, красиво и ровно. Группа подходила к завершению очередной, скажем так, блюзоидно-фьюжной композиции, и барабанщик с клавишником-перкуссионистом пустились в очередной перкуссионный мини-танец. Во всяком случае, так мы, зрители, думали в течение первых двух минут, по истечению которых, как оказалось, всё ещё только начиналось!

Интенсивность и навороченность молотьбы всё возрастала и возрастала, и казалось, что предела этому ритм-сумасшествию не будет. Рты присутствующих открывались всё шире и шире по мере того, как эта безумная канонада всё развивалась и развивалась, в результате чего происходящее в зале больше напоминало не выступление музыкальной группы, а финал чемпионата по зеванию (или, если у вас совсем уж буйная фантазия, нечто куда менее приличное). Мне чуть ли не каждую секунду почему-то казалось, что прошла уже вечность и это перкуссионное, м-м-м… (на ум приходят только слова, более подходящие для описания жёсткого порно) …скажем так, месиво должно вот-вот закончиться, но к моему изумлению, они всё продолжали и продолжали истязать свои инструменты, умудряясь всё увеличивать и без того невероятную плотность музыкальной ткани.

В зале начали раздаваться хлопки — не знаю, были ли это аплодисменты, или же это лопались головы неподготовленных слушателей. На лицах наших соседей стало появляться истерическое подобие улыбки. Похожей улыбкой могли похвастаться и те музыканты Between Two Worlds, которые не принимали участия в этом перформансе. Как я их всех понимал в тот момент — уследить за нитью импровизации, грохочущей со скоростью ошпаренного светового луча, совершенно не представлялось возможным. Даже не знаю, с чем это можно (было) сравнить в плане звуковой разрушительности и сверхнасыщенности — на ум приходит разве что Orthrelm, если у Мика Барра отобрали бы гитару и заставили бы играть на перкуссии с тем же неистовстом, с каким это делает его коллега Джош Блэйр. Да и в этом случае обоих пришлось бы накачать амфетаминами, не говоря уже о том, что перкуссионисты Between Two Worlds исполняли импровизацию, а не заранее написанные партии (в отличие от Orthrelm). Но это я узнал только после выступления…

В общем, на сцене бушевало форменное безумие. По залу летали сорванные башни слушателей, с шумом и грохотом сталкиваясь друг с дружкой, и если бы звучащее со сцены перкуссионистское сверхсуперсоло продлилось бы на пару минут дольше, чем уже прозвучавшие ~надцать, в воздухе точно образовалась бы пробка. К счастью, дуэт стукачей в тот раз был представлен людьми, а не роботами, поэтому спустя некоторое время весь трах-тарарах плавно перешёл в завершающую минуту-другую очередной блюзовой вещи. Сколько на самом деле звучала эта импровизация, я вам сказать, к сожалению, не могу (сомневаюсь, что вообще кто-то из присутствовавших располагает подобной информацией), но субъективно всё длилось, пожалуй, в районе десяти минут (плюс-минус пять). Пусть вас не удивляет такой большой разброс цифр — поверьте, все слушатели были просто ошарашены и захвачены звучащим до такой степени, что их психологическое время совершенно перестало совпадать с физическим, и выяснить реальное время звучания сейчас вряд ли возможно.

Всё оставшееся время все, кто сидел в зале, по большому счёту, пытались прийти в себя, поэтому я даже и не помню, игралось ли что-то после этой вещи или нет. Проводив группу щедными аплодисментами, аудитория начала медленно, но верно расползаться по гардеробам, негромко, но эмоционально делясь впечатлениями и сетуя на отсутствие сачков для ловли беглых крыш. Мы с другом обменялись многозначительными взглядами, дружно выдавили из себя уверенное «да-а-а…» и полезли на сцену. Там мы подрулили прямо к Биллу Моленхову и, поблагодарив его за впечатляющее выступление, спросили, не слушает ли он, случаем, всяческий прогрессивный рок типа King Crimson и Ozric Tentacles. Интеллигентное лицо Билла озарилось широкой улыбкой, и его радостный возглас «yeah!» был признаком того, что ещё как слушает, причём совсем не случаем. Оказалось, что Билл и другие участники Between Two Worlds очень любят старый прог, типа уже упомянутых King Crimson («of course!»), Mahavishnu Orchestra и прочие подобные бригады.

Немного поговорив о прогрессиве и о том, какое влияние он оказал на музыку Between Two Worlds, мы переключились на вопрос, который меня очень интересовал — а именно, руководствуясь какими композиционными принципами был написан тот самый безумный драм-пируэт для дуэта перкуссионистов. К моему изумлению, оказалось, что это была спонтанная импровизация! Увидев наши вытянувшиеся от удивления лица, Билл, словно извиняясь, добавил, что эта парочка отрывается таким образом практически на всех концертах, не преминув при этом уточнить, что сегодняшний отрыв был сверхкрутым даже по их меркам. Естественно, я не мог не сказать Биллу, что слышал много разных барабанщиков за свою жизнь, но такого классного драммера вижу впервые. Билл искренне обрадовался, услышав это, и, повернувшись к членам группы, собирающим аппаратуру, окликнул барабанщика и передал ему мои слова. Барабанщик смущённо улыбнулся и помахав нам рукой, поблагодарил нас, слегка поклонившись.

Честно говоря, я был полностью обезоружен этим дружелюбием (пф, когда музыканты такого уровня искренне принимают во внимание мнение какого-то перца аж из какой-то там Сибири, есть с чего офигеть). Билл напоследок сделал комплимент моему английскому, в результате чего я совсем стушевался и поблагодарив этого замечательного человека за выступление и попросив его приехать к нам ещё раз, мы с Андрюхой быстро смотались в уже полупустой гардероб. На Андрея эта общительность и дружелюбие тоже произвели неизгладимое впечатление и всю дорогу обратно мы обсуждали, как всё это было непохоже на типичное поведение поп-звёзд и прочей оборзевшей от смрада успеха швали. Впереди нас ждал заключительный, третий день фестиваля, и мы надеялись, что он будет на уровне первых двух.

Проверять наши надежды в последний день фестиваля мы пришли пораньше, несмотря на то, что по входным билетам пускали только после третьего звонка. Потусовавшись некоторое время у входа в аудиторию и попутно отметив, что количество посетителей в этот финальный день превышало все мыслимые ожидания (народная молва в умелых устах творит чудеса), мы с Андреем рванули в зал, как только прозвенел тот самый третий звонок. Наивно было полагать, что свежее пополнение слушателей запаслось самыми дорогими билетами; скорее всего, публика рьяно налегла на те же самые входные «тикеты», поэтому щёлкать клювом было некогда — нужно было занимать самые хорошие места.

Что мы и сделали, сев в середине зала (прямо у центрального прохода) на втором (!) ряду с самыми наглыми физиономиями. Да кого там греха таить — мы оборзели до такой степени, что не пустили на «свои» места опоздавшую на несколько минут молодую женщину с ребёнком, купившую дорогие билеты именно на них! Пошикав на запаздывающую парочку, мы показали на пустые места прямо за нами (правда, чуть ближе к проходу), галантно намекнув, что если там будет совсем уж неудобно сидеть, мы, так и быть, поменяемся с ней местами (нам-то что, ряд ближе, ряд дальше). Однако, рокировка не потребовалась и мы просидели весь концерт, буквально уткнувшись носом в сцену. Знай наших!

Как оказалось, мы затеяли всю эту авантюру с прорывом в первые ряды не зря — фестиваль закрывал один из самых лучших маримбистов мира Людвиг Альберт. В этом нелёгком даже для такого музыканта деле ему помогала приехавшая с ним Катрин Дрёйтс (сопрано) и наши старые знакомые, ансамбль Сурначева. В отличие от героев предыдущих дней Людвиг выглядел куда более похожим на, гхм, типичного маримбиста в моём дофестивальном представлении — «казаки», кожаные штаны, модная рубашка полунараспашку, бандана, стильная бородка и кучка металлических аксессуаров в ушах; в общем, типичный имидж для «модных и продвинутых» нью-эйджевых музыкантов, с моей т.з.

Первые три композиции были сыграны исключительно на маримбе (правда, на первой вещи под названием «Беседа в Лесу I» Альберту ассистировали три перкуссиониста из ансамбля Сурначева), и все они, откровенно говоря, смотрелись довольно скромно на фоне выступлений предыдущих дней. Да, первая вещь была достаточно разнообразной и довольно любопытной; да, вторая вещь была сыграна с помощью 8 (!) малетт (Людвиг напоминал адскую каракатицу на рэйве со всеми этими разноцветными шишками); да, третья вещь тоже была приятной и отличающейся по настроению от первых двух; но в общем ничего сверхъестественного не звучало и я даже время от времени отвлекался, что не есть хороший знак. Возможно, два предыдущих дня взвинтили планку ожиданий так высоко, что добротная, качественная и по-своему интересная музыка меня уже не брала, но подобные мысли мне не нравились и отгонялись без особых церемоний.

Я уже было начинал думать, что мои опасения, возникшие при первом взгляде на Людвига Альберта, подтвердятся, и что третий день будет полностью нью-эйджевым, как тут на сцену вышла Катрин Дрёйтс для совместного с Альбертом исполнения следующих шести вещей и мне пришлось выдавить из себя удивлённое «э-э-э?», потому что с фотографии Катрин, размещённой на сайте Новосибирской Государственной Филармонии, на меня глядела молодая девушка лет тридцати, а на сцене перед публикой стояла солидная мадам постбальзаковского возраста.

Не успел я оправиться от удивления, как зазвучал «Заснеженный город», написанный Альбертом в соавторстве с ?. Накада. Не заставивший себя долго ждать вокал Катрин тотчас же выдул всю дурь из моей головы почище любого пылесоса — будем говорить откровенно, кто не любит красивый, сильный и чистый женский вокал? Мой товарищ следил за пением как удав, вылупившийся на дудку заклинателя змей, и я от него ни в чём не отставал. Звучащее завораживало, и в моей голове внезапно появилось осознание того, что звучащая музыка мне неуловимо знакома. Не поймите меня неправильно: я никогда в жизни не слушал японский фолк, поэтому понять, откуда мне смутно знакомы звучащие вещи, я просто не мог.

Меня осенило лишь на второй-третьей композиции (они были народными японскими песнями в обработке Людвига) — некоторые мелодические линии до свиста в ушах напоминали моих любимых… Zeni Geva (?!). Не выпучивайте глаза, я удивился не меньше, чем вы, читая это — прозвучало и что-то напоминающее главную мелодию «Dead Sun Rising» (без характерной для рок-музыки отрывистой ритмической фигурации), и почти точная копия одной из темы с «Burn Your Flesh Out», и даже какие-то мотивы в духе «Ground Zero». Честно говоря, это полностью выбило меня из колеи и вместо того, чтобы откинуться на спинку кресла и насладиться звучащим, я принялся за обдумывание и обсасывание этого поразительного сходства, попутно толкнув завороженного Андрюху в бок и высказав ему свою мысль.

Андрей, сосредоточивший все свои мозгоресурсы на сцене, попытался обработать поступившую от меня информацию тем, что у него осталось для остального мира (даже не спрашивайте…), в результате чего на его лице появилось выражение невыспавшегося чебурашки, внезапно очутившегося на королевском балу без штанов. Я решил не сконфуживать своего товарища и вновь обратил своё внимание на сцену. Как оказалось, сделал я это очень даже вовремя, потому что зазвучала бельгийская народная «Грустная колыбельная», оказавшаяся одной из самых интересных композиций, прозвучавших в тот вечер. Действительно грустная, даже мрачная вещь нагнала немало жути на развеселившуюся было публику, а когда Кэтрин выдала парочку партий в лучших традициях Диаманды Галас, зрители поневоле вжались в свои кресла, а особо впечатлительные дамочки в ужасе закрылись своими мелкими сумочками, испуганно выпучив глаза. Было здорово — Neurosis & Jarboe, скажем прямо, не шли ни в какое сравнение с этой замечательной музыкой. Жаль, что данная композиция очень быстро закончилась, зато после неё было очень весело — на сцену вышли две симпатичные домбристки из Новосибирской Консерватории, и на пару с Альбертом они сбацали настоящий филармонический блэк-металл: тремолированные остродиссонантные гармонии, привязанные к узлам ритмической сетки, витиевато переплетались между домбрами, в то время как на заднем плане маримба устало пробулькивала простенькие зацикленные мелодии; эдакий акустический Боржом Бурзум. Для полного сходства не хватало только криворукого барабанщика в гуталине корпспэйнте и волосатого придурка вокалиста, сипло каркающего в алюминевый чайник. Неудивительно, что после этой вещи мы с Андреем аплодировали громче всех, ничуть не скрывая наши широченные улыбки. Вскоре после этого был объявлен антракт и публика дружно двинула в фойе разминать затёкшие сами знаете что.

Второе отделение продолжило фольклорно-японскую тематику, и вновь местами зазвучали слегка знакомые нотки. Написанные Альбертом композиции были выдержаны преимущественно в одном духе и в какой-то мере походили друг на друга, но в то же время между ними было достаточно отличий, чтобы выступление не казалось одной длинной фолкообразной вещью. К этому моменту мне, в принципе, было интересно лишь одно — прозвучит ли что-нибудь более выдающееся, запоминающееся и оригинальное, либо же этот день будет слегка «никаким» по сравнению с предыдущими двумя. К моему удивлению, перед пятой по счёту композицией объявили, что она будет последней (не считая бисов), и я было решил, что всё интересное уже позади. Однако, я очень даже ошибался, ибо самое главное было припасено Людвигом напоследок — и это, я вам скажу, было что-то с чем-то!

На сцену начали выносить барабаны. Их выносили долго и упорно, пока буквально вся сцена не была утыкана всевозможными гремяще-стучащими устройствами. Такое количество перкуссионных инструментов на сцене я видел впервые в жизни, и, скажу откровенно, в мою голову стала закрадываться мысль о том, что мы, возможно, зря уселись на втором ряду. Поймав обеспокоенный взгляд Андрея, я понял, что у этой мысли явно есть сородичи, не преминувшие воспользоваться моментом и разползающиеся по всем первым рядам. На сцене собралась целая толпа перкуссионистов самого разнообразного толку — от пожилых мужчин до маленьких мальчиков лет эдак восьми. В зале на мгновение повисла мёртвая тишина. Мгновение, впрочем, было коротким — вне зависимости от умственных способностей, все быстро поняли, что их ждёт. Кто-то судорожно шарился по карманам, ища беруши, кто-то звонил попрощаться с близкими, кто-то сооружал импровизированные памперсы из носовых платков, а кто-то покорно ждал неминуемой участи. Вне зависимости от того, кто чем занимался, думаю, что когда рявкнули первые выстрелы «Звуков Японских Барабанов», обгадился весь зал, возможно, включая исполнителей. Однако, это было лишь началом. Безустанной интенсивности и громкости перкуссионного рокота позавидовала бы даже крупная стая истребителей Су-27. К счастью (в данном случае я трактую слово «счастье» весьма широко), децибелляж звучащего не был запредельной константой, скорее, плавая по синусоиде от «чудовищно громко» до «дайте мне умереть спокойно, гады», что, несомненно, уменьшило количество вытекших мозгов и дефлорированных барабанных перепонок.

Подробно описывать звучавшее представляется мне задачей в высшей степени невозможной — шум стоял такой, что в нём терялись даже сами исполнители. Время от времени, когда громкость слегка спадала, краем чего-то, что ещё могло слышать, я отмечал, что более молодые перкуссионисты не совсем уверенно чувствуют себя в этой канонаде, и периодически сбиваются с ритма. К счастью, таких моментов было мало, но к сожалению, всё это не к счастью, потому что в остальные моменты был ТАКОЙ грохот, что я всерьёз опасался за сохранность своей тушки (она ещё кому-нибудь пригодится). По скромным подсчётам части моего спинного мозга, меньше всего пострадавшей от звуковой бомбёжки, этот чудовищный грохотогеддон продолжался около 15-20 минут. Думаю, я нисколько не покривлю душой, если скажу, что по сравнению с этим филармоническим исчадьем перкуссионного ада известная вещь «Cleanse» в исполнении Neurosis больше походит на стук пластмассовых совковых лопаток в детской песочнице. Когда всё наконец стихло, рассеялся дым и перестала сыпаться штукатурка, публика собрала последние остатки сил и захлопала так, что было не совсем понятно, за что благодарят исполнителей — за выступление, либо за то, что оставили публику в живых. Во всяком случае, лично я аплодировал и за то, и за это. Сказать, что было круто, значит, ничего не сказать — такой мощнейшей перкуссии я не слышал ни до этого, ни после.

Выступление, по большому счёту, было окончено (если мне не изменяет память, не было даже никаких бисов — впрочем, вполне понятно, почему), и, пока аудитория приходила в себя и пыталась понять, что вообще произошло и куда теперь идти, мы двинулись на сцену задать пару вопросов Людвигу и Катрин. Вокруг них уже сновали какие-то мальчики и девочки, клянчащие автографы, фотографии «в обнимочку» и прочую культличностную муру, поэтому нам пришлось сделать Очень Серьёзные Лица, чтобы подобраться к исполнителям поближе. Больше всего был окружён Альберт (видимо, его лихой вид вскружил молодняку голову), поэтому я подобрался к Дрёйтс и, поблагодарив за отличное выступление, спросил, чем она обычно занимается. Оказалось, что Катрин больше известна как академическая певица (сопрано), и вообще, выступления с Людвигом для неё больше хобби, чем работа. Дрёйтс призналась, что все эти фолковые дела считаются в тамошних академических кругах не шибко престижными, и она учавствует в них только по просьбе Людвига, её давнишнего друга. Не то чтобы ей это не нравилось, но работа есть работа, а хобби есть хобби. Я спросил, чей фолк ей больше всего нравится, и услышал в ответ, что, в принципе, ей интересен весь спектр фольклорной музыки, каждая страна по своему. Катрин также поведала нам, что увлечение Альберта японской музыкой связано с тем, что он какое-то время учился и жил в Японии. Вообще, Дрёйтс произвела на меня впечатление очень дружелюбной женщины без особого академического снобизма. А вот Людвиг, как мне показалось, вёл себя немножечко по-звёздному — правда, к тому времени, как мы до него добрались, он был порядком измотан попрошайками и с трудом соображал, отвечая на мои вопросы. Мы решили не мучить человека и, поблагодарив за выступление, попрощались и отправились по домам. Вечер удался, и с этим утверждением могли не согласиться только наши барабанные перепонки, изрядно пострадавшие в ходе вышеупомянутых событий.

В целом, фестиваль более чем удался. Хороший звук, интересная и разнообразная музыка, виртуозные исполнители, приятная атмосфера (особенно по сравнению со всякими «рок»-концертами), дружелюбность музыкантов — что ещё надо любителю музыки для счастья? Наверное, чтобы такие фестивали проводились у нас почаще, всё-таки, в основном репертуар у нас в Новосибирске ограничивается одними и теми же набившими оскомину именами, что вдвойне обидно, когда зажравшаяся московская публика рассказывает, зевая, об очередном выступлении какого-нибудь очень интересного коллектива. Впрочем, новосибирцы отчасти виноваты в этом сами — если в той же Москве на любом мало-мальски стоящем концерте обязательно присутствует толпа народу, у нас ситуация часто бывает прямо противоположная. Например, на двух последних выступлениях, посещённых мной — Root 70 и Tarwater — народу было значительно меньше, чем на концертах какой-нибудь местной ботвы. Как сказал мне в беседе саксафонист Root 70, люди здесь (в России вообще и вне Москвы и Питера в особенности), как правило, не понимают и не принимают сколь-нибудь авангардную и необычную музыку, поэтому многие талантливые коллективы не рвутся выступать в России, а если и рвутся, то дальше уже упомянутых Москвы с Питером они не заезжают. Что говорить о неприехавшем Питере Брёцмане, если даже более авангардные номера тех же Root 70 (коих было весьма и весьма немного) местная публика восприняла как-то, скажем так, весьма неуверенно (это при том, что Root 70 специально отыграли программу попроще, потрадиционнее). При таком раскладе о всяческих Джонах Зорнах и Кинг Кримзонах, не говоря уже о Lightning Bolt, Don Caballero или Flying Luttenbachers, приходится только мечтать. Пока население занято самозомбированием с помощью дебилизатора, облучением радиацией на пляжах и распитием водки с последующей чисткой другдружечьих рыл, ни о каком засильи стоящей музыки говорить не приходится. Впрочем, посмотрим, что будет дальше.

…А фестиваль был здоровский.

Оценить текст:

/facepalm...Не понравилосьСреднеХорошоОтлично!
Оценили: 1
Загрузка...

Одно мнение про данную запись :.

  1. noname пишет 06.05.2010 в 18:25 :

    Слишком плохо владею языком, чтобы написать достойный комментарий, но раз надо что-то написать(ибо автор заслуживает по меньшей мере хвалебного отзыва), то оганничусь старым добрым «словно сам съездил».

Оставить мнение

Вы должны войти, чтобы высказать мнение.